Извечная проблема поэта-лосося: плыть против течения жизни, и только в таком состоянии способного существовать. Против, и всегда только против. Мутная, смутная, непрозрачная и нечистая вода жизни — благодатное место для охоты лосося. Охоты, которая проходит всегда в одиночку.

Жертвы же этой охоты устроены удивительнейшим образом. Они реагируют, преимущественно, только лишь на позу хищника-лосося, на расцветку его хвоста, плавников, чешуи, оставаясь слепыми и глухими к тому, чего стоило бы устрашиться — голосу и слову поэта, которые поражают с опозданием, как взрыв снаряда после безопасной вспышки вдалеке. С опозданием на десятки, сотни лет. И вот тогда и происходит поедание человека словом, и он попадает в некий, намеченный часто буквально несколькими штрихами мир, который гораздо лучше обыденного. "Там хорошо, где нас нет".

Так почему же так плохо здесь, где мы есть? Потому что дышать в этом мире нужно не жабрами, забитыми тиной и гнилыми волокнами водорослей, а совсем другим органом — вне чувств и осознания. Бог создал материальный мир для того, чтобы мир этот освободился от постылой ему материальности и перешел в иное качество — качество Бога. А поэтому — вверх, и только вверх против течения.

И когда доплывает поэт до верховий своей жизни (а делает он это постоянно и многократно), то каждый раз подспудно стремится свечой выпрыгнуть на берег в разреженную и смертельную среду, чтобы там, откровенно впустую выметать икринки-слова, полюбоваться предсмертной сверкающей их красотой, не дать им быть унесенными косной водой опошления. Не это ли основная причина отчаянья? То вечно голодное существо, которое сидит в поэте, некий невидимый солитер не насыщается ничем.

Оно не похоже на пузырь гордыни, который способен раздуть лосось в момент прыжка. Его не гложет «всеобъемлющая жажда знаний», реестр которых, каким бы ни был он обширным, непременно замыкается в кольцо — большое оно или маленькое, — принципиального значения не имеет.

Оно не является также цепью переживаний и впечатлений, замыкающихся в конечном итоге, также в круги, из которых каждый последующий – значительно менее интересен, чем предыдущий.

И, наконец, — оно даже и не жажда откровений, поскольку для откровения нужна вера в Бога, поэт же ни в кого, и ни во что, кроме собственных сил своих не верит.

Все царства земные лежат под ногами, когда воображения достаточное количество. Все доступно, понятно и легко достижимо, когда осуществляется невидимое как видимое. Но всего этого мало, мало, мало. Уродство, монструальность поэта-хищника не что иное, как неправильное использование Дара Божьего, который не в состоянии вместить отдельная личность, какой бы «широкой душой» эта личность не обладала. Поэт не в состоянии управиться со Славой (красотой) Божьей и, сокрушенный, уходит в уродство. Самое большое уродство, на какое он способен — физическое самоубийство, самое малое – дьявольский хохот при виде собственного бессилия которое как бы обязательно должно принадлежать, ни много, ни мало, – «всему человечеству».

Но Бог заботится о своём Даре, даре красоты. Цветок не должен быть душим некрасивыми растениями. Богу угодно, чтобы поэт был одинок. Стремясь преодолеть муку одиночества, тот может совершить множество безумий, в результате которых полцарства упадёт, но Дар всё равно останется чистым, а красота его – непоколебимой. Богу угодно, чтобы поэт был одинок – ничто не должно мешать общаться Ему с этим человеком. Но кто выдержит день за днём, час за часом, минуту за минутой, без единой паузы, год за годом, десятилетие за десятилетием разговор с Богом?

ЭТО ЛОЖЬ ОТ ДЬЯВОЛА, ЧТО КРАСОТА ДОЛЖНА БЫТЬ НЕДОСКАЗАННОЙ!

Это ложь от дьявола, что Венера-инвалид с отбитыми руками красивее Венеры-неинвалида! Бетховен слышащий писал бы много лучше, чем Бетховен глухой. Зрячий Гомер завершил бы описание космоса древних.

Да, невозможно, невыносимо долго общаться с Богом. Потому что хочется тёпленькой тины в тёплой зеленоватой воде. Потому что хочется назад – в тёплое материнское лоно.

А поэтому – Controversia. Но как так изловчиться плыть, поминутно выпрыгивая из гнили мира сего, и не прозевать тот неуловимый миг, когда бунт против мира превращается в бунт против Бога?